Евгений Водолазкин: «Наступает эпоха внутренней серьезности»
© Наталья Гредина Евгений Водолазкин
22 Апр 2015, 04:50 Автор Тотального диктанта-2015, писатель Евгений Водолазкин рассказал Тайге.инфо, почему не хочет «пасти народы», как страх смерти повлиял на его интерес к древнерусской литературе, что удержало роман «Лавр» от превращения в «околоцерковный сюсюк» и как язык создает «глубину времени». Тайга.инфо: Вы приехали в Новосибирск, чтобы прочитать написанный вами текст Тотального диктанта. Для многих жителей города, как и лично для меня, возможность побеседовать с носителем академического знания и писателем — большая ценность. Часто ли вы сталкиваетесь с таким пиететом к себе? А сами его испытывали и по отношению к кому?

— Ко мне с пиететом относились далеко не всегда. Когда это началось, это меня самого немножко удивляло и, конечно, в большей степени смешило, потому что все мы стартуем в одной точке и примерно одинаковы. За собой нынешним я чувствую себя-студента, школьника, ребенка. Я никогда не был зубрилкой, так что мне это немножко странно, но, по счастью, когда общение с кем-то развивается, пиетет проходит, и мы общаемся совершенно нормально с теми, кто меня окружает. По крайне мере, дома в отношении меня никакого пиетета нет, я даже немножко за него борюсь, но мои дамы расслабиться мне не дают, и слава Богу.

Был ли у меня такой человек? Был. Это Дмитрий Сергеевич Лихачев, который пятнадцать лет был моим учителем, прямым начальником, я у него подписывал заявления на отпуск ежегодно. То есть, у нас были отношения не только в сфере высокой словесности, но и самые что ни на есть бытовые, он помогал нам с женой в делах. Всегда же были проблемы, особенно в девяностые годы было сложно: у нас родилась дочь, и он привозил нам детскую одежду из заграничных поездок, которую невозможно было купить тогда. Он один из тех, к кому я относился действительно с пиететом, он, может быть, был единственным, в отношении кого я всегда чувствовал дистанцию, которая никогда не будет преодолена. Когда я впоследствии, после его смерти, составлял книгу воспоминаний о нем, в этой книге приняла участие Наина Ельцина — и она сказала, что Лихачев был единственным человеком, которого боялся Ельцин. Я к Ельцину отношусь, мягко говоря, без пиетета, но в этом пункте его очень хорошо понимаю.

Тайга.инфо: Среди моих однокашников было не очень много тех, кто занялся изучением древнерусской литературы. Еще меньше было тех, кто остался после университета в этой науке. Так всегда было? «Дрель», как мы ее называли, остается уделом немногих, или же в обозримом прошлом случался всплеск интереса к ней молодых исследователей?

— В каком-то смысле это дело шло волнами, но была известная мода на древнерусскую литературу в позднесоветское время, потому что это была хорошая возможность внутренней эмиграции. Знаете, для меня это было одним из важных толчков для занятия древнерусской литературой. Я не любил ни советскую власть, ни то, что она создавала вокруг себя. С другой стороны, я не был тем, кто с шашкой бросается на все эти явления, поэтому искал место, где я могу от всего этого скрыться, и это была древнерусская литература.

Однажды мне Олег Басилашвили сказал, что, когда его театр бывал на гастролях за границей в странах так называемой народной демократии, первым делом он шел в книжный и искал «Памятники литературы древней Руси» — антологию древнерусских текстов. Его изумляло, почему это невозможно купить в Советском Союзе. Он собирал эту серию за границей и считал, что, вероятно, всё дело было в том, что в этих книгах, которые никоим образом не воевали с советской властью, всё было настолько не похоже на советскую власть, что она благоразумно не допускала их на прилавки. Это одна сторона дела, которая касается выбора тех, кто стал заниматься древнерусской литературой.

Вторая сторона, не менее, а может быть и более важная — это удивительные тексты, с которыми приходится работать. Это потрясающие, совершенно потрясающие тексты. Начать с того, что это не литература, здесь всё устроено по другим законам. Эти тексты и читать-то с налету невозможно, но в них есть вещи, которые позволяют переходить в вечностное измерение. Когда открываешь древнерусский текст или, допустим, приходишь в библиотеку, чтобы прочитать рукопись, то я, например, сижу и минут десять-пятнадцать — привыкаю, вхожу в ее время, держу руку на ней. Получается такая машина времени — уходишь в другой мир, и этот уход, это ощущение другого мира, который устроен совершенно иначе, чем нынешний, он дает совершенно сказочное чувство.

Тайга.инфо: Надо быть каким-то очень особенным человеком, чтобы уже на первом курсе, когда тебе семнадцать-восемнадцать лет, поймать эти ощущения. Я была бездарь и разгильдяй, люто боялась нашего преподавателя Елену Ивановну Дергачеву-Скоп, и ДРЛ была единственным экзаменом, который я пересдавала осенью. Что должно быть в человеке в столь юном возрасте, чтобы эту сказочность постичь?

— Вы знаете, это не удивительно, что в раннем возрасте человек выбирает это. Вы боялись в подростковом возрасте смерти? Человек, даже маленький, знает о существовании смерти, но воспринимает это как какую-то неудачу тех, кто умер. Он не соотносит это с собой. Всерьез человек понимает, что смертен, лет в 14–16, когда он созревает телесно, духовно, теряет ангельский облик, если угодно. Когда у него появляются другие проблемы. Это повторяет историю Адама, который был бессмертен до тех пор, пока не совершил грехопадение. И вот, когда человек в подростковом возрасте совершает это грехопадение, в мыслях или поступках, тогда приходит пронзительное осознание смертности не вообще, а смерти как чего-то, что касается непосредственно тебя.

«Бессмертие в виде своих текстов мне кажется иллюзорным. Для меня бессмертие значимо только в христианском смысле»

Для меня это очень важный этап моей жизни — я был некрещенный до 16 лет. Не то чтобы мои родители занимали активную атеистическую позицию, просто это не входило в сферу их жизни, они не задумывались, стоит меня крестить или нет. И в 16 лет я крестился, но не из чистого страха смерти, чтобы остаться вечно живым. Я бы это сформулировал иначе: в отсутствие Бога жизнь мне стала казаться бессмысленной. Бессмысленными стали все занятия, всё, что я делаю. Если я кончусь вместе со своим телом, то зачем всё остальное было? Меня не греет этот круговорот: ты превращаешься в жуков, в траву... Мне эта идея не симпатична. А бессмертие в виде своих текстов мне кажется иллюзорным и, в общем, не имеющим почти никакого значения. Для меня бессмертие значимо только в христианском смысле. Собственно говоря, своим крещением я положил начало надежде на это бессмертие.

К чему я всё это говорю? К тому, что мой интерес к древнерусской литературе бы не то чтобы естественным — он был неминуемым, и как раз в этом возрасте. Древнерусская литература на волновавшие меня вопросы отвечала и отвечает значительно полнее и глубже, чем современная.

Тайга.инфо: Возможно, я недостаточно боялась смерти. Кажется, я всерьез начала ее бояться, когда родила уже своего ребенка — появился страх не столько своей смерти, сколько его.

— Действительно, есть и такой страх смерти: что будет с ним, если это произойдет со мной. И это тоже очень действенный страх.

Тайга.инфо: Об этой связи конечности жизни без веры и ее бессмысленности говорил моему коллеге протодиакон Андрей Кураев: «Потребность в вечности — бунт против нашей смертности. Религия — это бунт против вселенной».

— Не со всем, что говорит Андрей Кураев, я согласен, но в данном случае — на 100%.

Тайга.инфо: Современный русский язык — живой, на нем сейчас думают, говорят, читают, пишут. На церковнославянском же сейчас очень немногие говорят, читают и пишут. Можно ли считать, что «Лавр», где много архаичной лексики, взял и оживил для широкого круга владеющих современным русским языком мертвый язык, или это мои домыслы?

— Нет, вы абсолютно правы. Хотя церковнославянский (или древнерусский — не будем сейчас вдаваться в разницу понятий), использованный в «Лавре», до некоторый степени там случайность, потому что изначально я не думал использовать древнерусский язык. Мне казалось, что есть более тонкие средства, в частности, интонация. Средневековые тексты имеют свою логику, манеру изложения и свою музыку, отличающуюся от музыки нынешних текстов. Я, уже зная сюжет романа, полгода не писал и думал о том, как это выразить, потому что излишний пафос и изложение на полном серьезе превратило бы его в околоцерковный сюсюк. «Около» — это важное слово для описания такого рода текстов, они и не глубокомысленны всерьез, они окологлубокомысленны. Нет ничего хуже и пошлее такого рода вещей. Вот этого я боялся, поэтому не хотел, чтобы «Лавр» умножал число таких текстов.

Но в каждом человеке сидит нечто такое, что влечет его к авантюре, и во мне, несомненно, это тоже было. Кроме того, идея использовать церковнославянский была активно поддержана моей женой Татьяной. Она тоже работает в Отделе древнерусской литературы Пушкинского Дома — вместе со мной, и она сказала: «Ну, кто еще может что-то сделать в этом направлении, как не человек, который профессионально занимается Древней Русью?» Мы даже иногда в минуту хорошего настроения обмениваемся с ней древнерусскими фразами, так, в быту. Мне хотелось напомнить, а многим и просто сообщить об этом языке. Это язык бесконечно красивый, обладающий особыми выразительными возможностями, и я решил рискнуть. Тут надо было соблюсти множество пропорций. Чтобы это не было излишне пафосным или китчевым, мне пришлось ввести элементы современного и сверхсовременного языка, сленга, канцелярита.

Древнерусский вошел в текст как значительная составляющая моего романа. Если хотите, это была не то чтобы пропаганда — я не пропагандист по типу — это было предложением посмотреть на то, чего уже почти нет, что сохранилось только в церкви во время службы. Больше церковнославянский никак не существует в нашей жизни, а присутствие его очень важно, потому что оно создает глубину времени. Когда человек одномерен и живет только в здешнем пространстве и времени, он очень многое теряет. А этот язык несет с собой совсем другое время.

Это, конечно, до некоторой степени условный церковнославянский язык, но я надеюсь, что он не содержит ошибок, потому что тексты, которые я писал на этом языке, в общем, написаны по известным мне правилам. Другое дело, что сочетание этих слов с современным сленгом — вещь почти невозможная, но ведь в моем романе много невозможного (улыбается — прим. Тайги.инфо), и это сделано для того, чтобы показать, что времени нет.

Тайга.инфо: Вы не в первый раз говорите, что «Лавр» — это история про вечную любовь и про то, что времени, в сущности, нет. Как читатель скажу, что это действительно так: когда его читаешь, время как будто исчезает. А еще вы с год назад в одном из интервью предположили, что сейчас, судя по всему, наступает какое-то новое время. Спустя год стало ли понятнее, что это за время?

— На мой взгляд, начинается такая большая эпоха, что год в ней — не срок и вряд ли может обнаружить что-то новое. Но я утверждаюсь в том, что говорил. Несомненно, наступает другая эпоха — не совсем новое Средневековье, потому что это могут воспринимать как возвращение Средневековья. Я, скорее, имею в виду, что наступает эпоха большего внутреннего сосредоточения. Предшествовала ей эпоха игровая, потому что постмодернизм по сути своей — это игра, в большей или меньшей степени привлекательная. Игра важная, потому что игровое начало очень много дало человечеству, — играют ведь не только дети, — другое дело, каково качество игры, уровень ее. Вот, смотрите, наше телевидение стало состоять почти исключительно из игр. Даже если поют, то в игровой форме. Но есть более серьезные и достойные игры — игры разума, и постмодернизм принадлежит к числу таких достойных игр.

Так вот, эпоха игровая оканчивается вместе с постмодернизмом, и сейчас наступает эпоха большей внутренней серьезности, причем не в дурацком смысле надувания щек, а в попытке разобраться в себе, в своей стране, в истории. Я могу назвать целый ряд очень серьезных книг, которые, на мой взгляд, принадлежат уже новой эпохе.



Тайга.инфо: Что это за книги?

— Например, книги Владимира Шарова. Он начал писать давно, но популярен по-настоящему стал сейчас, ведь книга, как любое художественное произведение, имеет две стороны: сторону текста, которая принадлежит автору, и сторону восприятия — то, как она воспринимается читателем. Произведение искусства только отчасти принадлежит автору, вторая часть авторства — это читатель, который создает вместе с автором эту книгу всякий раз по-новому. Поэтому книга, прочитанная через 50 или 100 лет, не равна себе, прочитанной за 100 лет до этого. Не случайно, что Шарова, очень глубокого человека и писателя, открывают именно сейчас. Это симптоматическое явление в нашей культуре.

Еще, например, Алексей Варламов и его роман «Мысленный волк». Это тоже попытка разобраться в том, что с нами произошло в начале века, как получилась революция в благополучной, в общем, стране. Потом, очень глубокая книга, на мой взгляд, это «Обитель» Захара Прилепина — о том, как человек может оставаться человеком даже в скотских условиях, но не только об этом. «Обитель» — это книга и о том, до каких жутких пределов может доходить сообщество человеков, у которых нет никаких настоящих основ в душе. Собственно говоря, это книга о России, потому что Соловки не только в своем лагерном, но и в монастырском измерении — в каком-то смысле модель России. Причем я знаю, что говорю, потому что в свое время я составил и отредактировал книгу текстов о Соловках — альбом «Часть суши, окруженная небом» — там мое предисловие, где я обо всём этом пишу.

Меня удивила реакция на «Лавра»: я абсолютно не ожидал такой реакции, говорю честно. Появись «Лавр» лет десять назад, его бы просто никто в упор не заметил, я в этом убежден. Более того, на инерции этого ощущения, закончив «Лавра», я осознал четко, что его никто читать не будет, разве что моя жена, несколько друзей, издательский редактор, если это вообще возьмут публиковать... Сейчас, когда «Лавр» — настолько успешная книга, это кажется кокетством, но у меня было несколько недель депрессии. Я не жалел о том, что написал, потому что писал то, что считал нужным, но было жалко, что я написал вещь, которую вообще никто не возьмет в руки.

Я ухожу от вопроса, хорошо или плохо написан «Лавр», я, по крайней мере, пытался это делать хорошо. В данном случае я говорю о глубине тех проблем, которые я пытался затронуть. И вдруг я с изумлением увидел, что эти проблемы волнуют миллионы людей точно так же, как и меня. И тот факт, что о них никто не говорит, еще не значит, что об этом никто не думает. Просто есть вещи, которые неловко или не модно произносить. И, смотрите, «Лавр» выигрывает «Большую книгу» — премию, которая с одной стороны задает мейнстрим, с другой стороны, все-таки основывается в своем видении того, что та или иная книга принадлежит к мейнстриму.

То есть получается, что он — на топе мейнстрима, что совершенно немыслимо. Это было для меня великой радостью — не оттого, что я получил премию, а оттого, что я открыл в своих соотечественниках то, чего в них не подозревал в такой мере — нового качества внутреннее сосредоточение, о котором я уже говорил и которое является одним из признаков новой культурной, в частности, литературной эпохи.

Тайга.инфо: Если продолжать про восприятие, то главный режиссер театра «Глобус» Алексей Крикливый нам недавно рассказал, что поставленный у них несколько лет назад спектакль «Дни Турбиных» стал вдруг «дико современным», и люди его смотрят по-другому: «Сегодня вот так звучит тема Родины в пьесе, написанной Булгаковым сто лет назад». Мне кажется, это созвучно тому, о чем вы говорили: «Дни Турбиных» вполне принадлежат нашему времени и не читаются сейчас так, как девяносто лет назад, и не смотрятся, как за четыре года до этого.

— «Дни Турбиных» — особый текст, я бесконечно люблю и его, и «Белую гвардию». Вот смотрите: известно достоверно, что Сталин был на «Днях Турбиных» 16 раз. Когда я в свое время об этом узнал, меня это потрясло. Сталин — в чистом виде злодей, один из главных злодеев в истории человечества. Но, несмотря на то, что читал он довольно много, человеком он был довольно среднего вкуса и, на мой взгляд, ума. Это, скорее, гений воли, чем интеллекта, интеллектуальное начало в нем не очень развито было. Но он — повторяю, не очень умный, видимо, человек, с удивительно сильным чутьем и вообще интуитивный — вцепился в эту пьесу и не мог от нее оторваться, чувствовал в ней что-то.

«В „Днях Турбиных“ есть невероятное, щемящее чувство острова в бурном море. Ничего более сильного в этом смысле я не знаю»

В «Днях Турбиных» есть невероятное, щемящее чувство острова в бурном море. Ничего более сильного в этом смысле я не знаю. Понимаете, в конце концов, Белая гвардия, Красная, Петлюра — всё это вещи относительные, это всё забывается. А вот образ людей, сидящих в кипящем Киеве, потрясающее единство людей, которые вчера были далеки друг от друга и завтра разбегутся, это единение их — оно переворачивает душу. И я не знаю уж, насколько рифмуется наша эпоха с эпохой того времени, хотя Лихачев считал, что рифмуется, но если бы я сейчас жил в Киеве, а я там жил в детстве, то, наверное, кроме «Дней Турбиных» я бы ничего не читал и не смотрел, потому что сейчас это очень напоминает то, что там происходит.

Недавно перечитывал в очередной раз «Белую гвардию», и она мне дала больше ответов на украинские события, чем нынешняя пресса. Может быть, что-то общее есть в историческом контексте этой пьесы и нынешнего времени, но я думаю, что история духа — а ее частью и является пьеса — не требует обязательного повторения исторических реалий, потому что духовная жизнь имеет свои пути, которые пролегают независимо от исторических событий и не очень с ними связаны. Думаю, сейчас наступил этап, когда эта пьеса действительно важна и нужна, потому что она не о войне, а о странной, не до конца понятной человеческой драме.

Тайга.инфо: К слову, о единении: Тотальный диктант проходит в более чем 50-ти странах, текст, написанный вашей рукой, пишут десятки тысяч людей по всему миру. Что-то по этому поводу чувствуете? Ведь на небольшой срок обычно разобщенные люди объединяются одним делом и одним текстом.

— Это вызывает определенные эмоции, но они меня не захлестывают, потому что текст этот не является чем-то, что способно потрясти само по себе, это просто щемящий, ностальгический текст. По-настоящему он раскроется, если, Бог даст, я допишу роман «Авиатор». Сейчас я написал примерно две трети. Но я надеюсь, что текст диктанта обладает некоторой автономностью тоже, и щемящая нота, о которой я говорю, прозвучит в этом фрагменте.



Тайга.инфо: Мне кажется, Тотальный диктант — это такая хорошая для нас всех возможность почувствовать себя не автономной единицей, индивидуальностью, а частью чего-то большего, просто сейчас это не всегда безопасно и приятно — объединяться с кем-то, обязательно попадается какой-нибудь неприятный человек.

— Мне эти мысли приходили в голову, причем в таком разрезе: я думал, что столько людей будут диктант писать, и я могу сказать им что-то очень важное. Мне было предложено написать либо публицистический текст, либо художественный. И я сразу отказался от публицистического. Я вдруг понял, что не надо пытаться пасти народы, не надо из себя выдавливать мощное, сшибающее всех с ног высказывание. Ничего в этом хорошего нет, никаких таких истин я не знаю. То, чем я обычно занимаюсь, это не ответы на вопросы. У меня это как раз вопросы, на которые я предлагаю ответить моим читателям как людям, вместе со мной творящим произведение.

Правильно поставить вопросы иногда важнее, чем дать ответ. И это очень важный процесс — постановка вопроса, на который каждая социальная группа, человек, каждое время отвечает по-своему. Что касается диктанта, это очень маленький текст, и я понял, что никаких сверхъестественных вещей в нем я сказать не могу, и не надо выпендриваться. Я решил дать комфортный текст, ностальгическую, абсолютно не пафосную картинку дореволюционного Петербурга, о котором я знаю довольно много по рассказам моей покойной бабушки. Время это очень симпатичное, особенно в Петербурге. И сейчас на фоне поисков национальной идеи и прочих поисков это такой с моей стороны жест: посмотрите, вот симпатичный вариант, почему бы нам не строить что-то в этом роде.

Беседовала Маргарита Логинова

Комментарии:
В связи с событиями, происходящими в мире, мы призываем вас к трезвому и взвешенному комментированию материалов на нашем сайте.

Мы с уважением относимся к праву каждого человека высказывать свое мнение. В то же время Тайга.инфо не приветствует призывы к агрессии, экстремизму, межнациональной вражде.

Также просим воздерживаться от оскорблений, в частности националистического характера.

Высказанные ниже мнения могут не совпадать с мнением редакции. Редакция не несет ответственности за содержание комментариев.

Не допустимы и удаляются комментарии, которые нарушают действующее законодательство и содержат:
  1. оскорбления личного, религиозного, национального, политического, рекламного и иных характеров;
  2. ссылки на источники информации, не имеющей отношения к обсуждаемой теме.
Нажимая кнопку «Комментировать», вы безоговорочно принимаете эти условия.

Рубрика:

Тип публикации:

Компании:


Новости из рубрики:

© Тайга.инфо, 2004-2017
Версия: 5.0

Почта: info@taygainfo.ru

Телефон редакции:
+7 (383) 3-195-520

Издание: 18+
Редакция не несет ответственности за достоверность информации, содержащейся в рекламных объявлениях. При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на tayga.info обязательна.

Яндекс цитирования